Культурология

Мы привыкли называть природу «окружающей средой». Как будто она — просто фон для наших дел. Декорация, которую можно переставить или вовсе убрать за ненадобностью. Но так ли это на самом деле? Мне кажется, природа — это не только то, что вокруг нас. Это ещё и то, что живёт внутри нас: в привычках, в языке, в искусстве, в самом ощущении жизни. Вопрос кажется простым. Но стоит задуматься — и он вырастает в целую историю отношений человека и мира. В этой истории мы одновременно зрители и действующие лица.

Разговор о природе и культуре — это разговор о том, как менялось человеческое сознание. В античности природа была живым космосом, полным богов и тайн. Человек чувствовал себя её частью, пусть и не всегда послушной. В средние века мир природы воспринимался как творение Божье. А человек — как венец этого творения, поставленный властвовать над ним. Новое время принесло другую мысль: природу нужно покорить. Разум и наука объявили её мастерской, где всё можно измерить, объяснить и переделать. И только в современной глобальной культуре мы начинаем понимать, что такая позиция завела нас в тупик. Экологические кризисы, изменение климата, исчезновение видов заставляют пересмотреть прежние взгляды.

Я думаю, природа и культура не существуют по отдельности. Они постоянно влияют друг на друга. Природа давала человеку материал для обычаев, образов, мифов. Культура, в свою очередь, преобразовывала ландшафты, создавала новые экосистемы и, увы, нередко разрушала то, что складывалось тысячелетиями. Про это точно сказано в нашем учебнике по культурологии, и я с этим согласна. Сегодня особенно ясно: без экологического сознания, без уважения к природе как к равноправному партнёру, а не как к бездонному складу ресурсов, дальнейшая жизнь человечества оказывается под вопросом.

Я убеждена: природа и культура — это не два отдельных мира. Это единый поток жизни. В нём каждое наше действие отзывается эхом в окружающем мире. И чтобы сохранить этот поток для будущих поколений, нам нужно научиться жить в согласии с природой, а не против неё.

Первое, что меня поразило, когда я начала разбираться в этой теме, — насколько по-разному люди видели одно и то же: деревья, реки, звёзды. В античности природа воспринималась как живой, одушевлённый космос, частью которого человек ощущал себя вполне естественно и без всякого унижения. Греки не отделяли себя от мира: за каждым ручьём стояла нимфа, за колосьями — Деметра, за лесом — Пан, а сам человек мыслился как микрокосм, повторяющий в себе устройство большого мира. Аристотель определял природу как внутреннее начало движения, то есть как силу, которая живёт в самих вещах, а не приходит к ним извне. Мне кажется, это очень точная метафора: природа для античного человека — не декорация и не склад, а родственник, старший в семье. Именно поэтому в культуре рождались не гимны покорения, а обряды благодарности — праздники урожая, жертвы перед посевом, почтительное отношение к очагу. Завоевать природу никому и в голову не приходило: с роднёй не воюют, с ней договариваются.

Средневековье, казалось бы, должно было всё перевернуть, ведь христианство поставило человека выше остального творения. И действительно, природа стала восприниматься как книга, написанная рукой Бога, а задача человека — эту книгу читать. В бестиариях каждый зверь превращался в символ, в знак морального урока: лев — образ Христа, змея — образ искусителя. Природа перестала быть божественной сама по себе, но не потеряла значения — она стала языком, на котором с человеком говорит Творец. Однако вместе с этим в культуру вошло и нечто новое: идея, что человек — венец творения, наместник, которому доверено распоряжаться. Это зерно антропоцентризма ещё долго лежало в земле, пока не проросло. И вот здесь мне хочется задать себе вопрос: а не началось ли отчуждение человека от природы именно тогда, когда природу перестали обожествлять? Думаю, что да — но тогда это было не потерей, а взрослением: чтобы объяснять мир, нужно было научиться смотреть на него со стороны.

Новое время довело эту дистанцию до предела. Фрэнсис Бэкон провозгласил, что знание — сила, и сила эта нужна, чтобы поставить природу на службу человеку; Декарт прямо назвал людей господами и хозяевами природы, а Ньютон описал Вселенную как гигантский механизм, работающий по точным законам. Живой космос превратился в мастерскую, а нимфы и дриады окончательно переехали в поэзию. С одной стороны, это дало невероятный рывок: медицина, техника, промышленность, продолжительность жизни. С другой — родилось то самое ощущение, которое я ловлю и в себе, когда пишу реферат за ноутбуком и не замечаю, что за окном уже стемнело: природа где-то там, за стеклом, а моя настоящая жизнь — здесь, в мире идей и текстов. Романтики первыми почувствовали эту трещину и попытались её залечить, уходя в леса и горы, воспевая «естественного человека» и бесконечное небо над головой. Но их протест был скорее эстетическим, чем практическим.

По-настоящему перелом произошёл уже в двадцатом веке. Владимир Вернадский показал, что живое вещество планеты — не набор отдельных организмов, а единая система, биосфера, и что человечество превратилось в геологическую силу, способную эту систему менять. Именно об этом — о взаимозависимости человека и природы — говорится и в нашем учебном пособии «Культурология», когда речь заходит о глобальных проблемах современности: культура перестала быть надстройкой над природой и стала её частью, причём частью самой беспокойной. Доклады Римского клуба, работы Рэйчел Карсон о «безмолвной весне», Стокгольмская конференция 1972 года — всё это признаки того, что человечество наконец начало себя спрашивать: а что мы, собственно, делаем? И это уже не романтическая грусть, а трезвое осознание предела.

Но если мы говорим о взаимном влиянии, то нечестно было бы видеть в природе только страдающую сторону. Природа веками лепила культуру, и я думаю, что мы до сих пор этого не осознаём до конца. Календарные праздники — Масленица, Купала, праздник урожая — выросли из земледельческого цикла. Язык полон природных метафор: «корни традиции», «почва культуры», «расцвет искусства». Клод Леви-Стросс показал, что тотемизм — это не наивная вера, а способ упорядочить общество через классификацию животных и растений: природа дала людям первую модель для устройства социального мира. Дома на Севере и на Юге строят по-разному не потому, что у архитекторов разная фантазия, а потому что разный климат. И даже наш характер, как писал Лев Гумилёв, во многом формируется ландшафтом, в котором мы живём. Получается, культура — это природа, продолженная человеком, а не что-то отдельное от неё.

Обратное воздействие оказалось куда более заметным и далеко не всегда благим. Как только человек научился земледелию, он начал перекраивать землю: ирригационные каналы Месопотамии привели к засолению почв, вырубка лесов в Средиземноморье — к эрозии, обезлесение Аттики замечал ещё Платон, а вслед за ним — все, кто приезжал сюда позже. Исчезли странствующий голубь, моа, туры. В двадцатом веке Аральское море высохло из-за хлопковых полей, а парниковые газы нагрели планету целиком. Меня поражает масштаб: то, что раньше было локальной ошибкой одной цивилизации, теперь стало общим счётом всего человечества. Культура, созданная, чтобы защитить человека от стихии, сама превратилась в стихию — и это, пожалуй, самый важный парадокс в наших отношениях с природой.

Отсюда и разговор об экологическом сознании. Это не модная привычка и не способ выглядеть прогрессивно, а сдвиг в самих представлениях о том, что хорошо, а что нет. Ганс Йонас в «Принципе ответственности» сформулировал это красиво и строго: современная этика должна распространяться не только на современников, но и на тех, кто ещё не родился. Мне эта мысль откликается: когда я разделяю мусор или не покупаю лишнюю вещь, я делаю это не ради галочки, а потому что чувствую себя должником у будущего. Хотя и здесь есть ловушка: легко превратить экологию в новый вид роскоши, в красивую витрину для тех, кто может позволить себе «зелёный» образ жизни. Настоящее экологическое сознание требует более трудного шага — признать, что у природы есть собственная ценность, независимая от нашей пользы. И именно об этом — о том, что значит жить в согласии, а не в борьбе, — я и хочу сказать напоследок.

Для меня жить в согласии — не значит отказаться от благ цивилизации или поселиться в лесу. Это значит помнить, что у каждого нашего удобства есть цена, и не делать вид, что мы её не платим. Природа не мстит и не требует поклонения. Она просто живёт по своим законам, которые мы долго не хотели замечать. Но мы и сами — её часть, а не её хозяева. Может быть, в этом и есть главный урок всей этой истории: не власть, а внимание. И начать можно с малого — просто увидеть дерево за окном.

Так мысль, с которой я начинала, — что природа и культура не существуют друг без друга, — к концу эссе перестала быть просто красивой формулировкой. Античный миф, где всё живое полно тайного смысла, средневековая иерархия, в которой человек — венец творения, самоуверенность Нового времени, объявившего природу мастерской, и наша сегодняшняя тревога — всё это не разные темы, а один длинный разговор. Человечество ведёт его с собой уже не одну тысячу лет.

Природа действительно давала нам первые образцы порядка. Климат подсказывал, где строить. Ландшафт, как писал Гумилёв, лепил характер. А животные и растения становились тем языком, на котором люди описывали собственное общество. И мы ответили ей тем же — каналами, вырубленными лесами, исчезнувшими видами и высохшим Аральским морем. Ответ вышел не благодарностью, а счётом, предъявленным сразу всем.

Отсюда и мой вывод, который я не хочу делать громким лозунгом. Экологическое сознание — это не список запретов и не модная витрина для тех, кто может позволить себе «зелёный» образ жизни. Это трудное признание: у природы есть ценность сама по себе, а не только как склад ресурсов или фон для наших удобств. На этом, как мне кажется, держится всё остальное — и ответственность перед теми, кто ещё не родился, о которой писал Йонас, и то простое чувство, что я чем-то обязана миру, которого не создавала.

Вопрос, который я оставляю открытым, звучит совсем не научно, но именно он кажется мне главным: умеем ли мы жить в согласии, а не в борьбе? Ведь само слово «согласие» придётся наполнять заново — не покорностью и не отступлением, а признанием чужой жизни равной своей. Мне не хочется, чтобы эта мысль осталась на последней странице эссе. Пусть она идёт со мной дальше — и с тем, кто это читает.