Ценности в общественной жизни: от слова к институту

Почему одни слова остаются словами, а другие превращаются в закон, в школьный устав, в больничный коридор, в воскресное семейное чаепитие? Однажды наш класс принимал «кодекс чести». Мы торжественно записали на листе ватмана слова о честности, уважении и ответственности, повесили лист на стену — и через месяц он пожелтел, за углом отклеился, а вместе с ним как-то незаметно исчезли и честность, и ответственность. Но ведь были и другие слова: «не укради», сказанные очень давно, — и они не исчезли. Они стали статьёй закона, судом, тюрьмой, привычкой не брать чужого. Значит, со словами происходит что-то важное. Что именно — и есть главный вопрос этой работы.

Начнём с простого: с того, о чём мы вообще говорим. Ценность — это то, что человек и сообщество считают важным, ради чего готовы чем-то поступиться. Свобода, справедливость, милосердие, честность, семья, труд, Родина — всё это ценности, и сначала они существуют именно как слова: их произносят, записывают, им учат детей. Норма — это уже правило, выросшее из ценности: если честность важна, то обманывать нельзя; если важна справедливость, то нельзя решать дела «по знакомству». А институт — это устойчивая, повторяющаяся форма совместной жизни, в которой норма закреплена и работает без ежедневных уговоров: суд, школа, армия, семья, рынок, выборы, даже обычная библиотека с её правилом тишины. Институт — это ценность, которой дали опору: помещение, людей, деньги и, что важнее всего, время.

Вот здесь и начинается самое интересное. Между словом и институтом лежит пропасть, и многие идеи в неё падают. Сколько прекрасных конституций написано на свете, сколько клятв произнесено с трибуны — и не осталось после них ничего, кроме пыли в архиве. «Благими намерениями вымощена дорога в ад», — говорит пословица, и она не про злых людей, а про разрыв между сказанным и сделанным. Об этом же писал Замятин в «Мы»: там ценности остались, их даже стало слишком много, но они выродились в расписание, в стеклянные дома, в отсутствие выбора. Об этом же — Конфуций, у которого идеал держится не на громких словах, а на ритуале, на ежедневной мелочи, на том, как ты кланяешься старшему и как ведёшь себя за столом. И это удивительно: великие ценности держатся не на великих речах, а на очень мелких, скучных, повторяющихся вещах. На дежурстве, на очереди, на слове, которое ты держишь, потому что так принято.

Мне кажется, каждый из нас сталкивался с этим в собственной жизни. В семье никто не читает лекций о любви — но есть правило звонить, когда задерживаешься, и это правило дороже любых объяснений. В школе никто не доказывает каждый день, что знания важны, — но есть расписание, тетради, оценки, и они держат эту ценность на весу. Даже простая привычка не бросать мусор мимо урны появилась не тогда, когда кто-то произнёс красивую фразу о чистоте, а тогда, когда во дворе поставили урны, повесили объявления и кто-то из соседей первый поднял бумажку. Идея обрела опору — и стала вести себя сама. Говоря проще: ценность, у которой нет формы, зависит от настроения; ценность, у которой есть форма, живёт своей жизнью и воспитывает нас без нашего согласия.

Конечно, здесь есть и обратная опасность, о которой тоже стоит помнить. Институт может пережить свою ценность и превратиться в пустую оболочку: тогда чиновник исправно ходит на службу, но давно не верит в то, что делает, а школа ставит оценки, но разучилась учить. Порядок без смысла так же страшен, как смысл без порядка. Гоббс когда-то объяснил, зачем люди добровольно отдают часть свободы государству: без общих правил жизнь превращается в войну всех против всех. Но правила без живого содержания превращаются в другую беду — в равнодушие, где всё делается «для галочки». Значит, задача не в том, чтобы выбрать одно из двух, а в том, чтобы удерживать их вместе: слова должны становиться делами, а дела — не забывать, ради чего затевались.

Из всего этого и вырастает моя главная мысль. Ценность становится настоящей только тогда, когда перестаёт быть красивым словом и закрепляется в устойчивых нормах, привычках и институтах. Поэтому судьба любого общества зависит от того, насколько ему удаётся пройти этот путь — от слова к делу. Дальше я попробую показать, как этот путь проходили люди в разные эпохи и как он проходит прямо сейчас, в самых обычных, ничем не примечательных мелочах нашей жизни: на примерах из истории, из книг и из собственного, пусть и небольшого, опыта. И если это получится, станет видно главное: ценности живут не в словах, а в делах, которые мы повторяем каждый день.

Самое древнее доказательство того, что слово живёт лишь тогда, когда превращается в правило, я нашёл там, где ожидал меньше всего, — в школьном учебнике истории. Почти четыре тысячи лет назад вавилонский царь Хаммурапи приказал высечь на чёрном камне двести восемьдесят два закона и выставить камень там, где его увидит каждый. Поражает здесь не жестокость наказаний, а первая фраза: законы даны для того, чтобы сильный не притеснял слабого. Мысль до того простая, что её и сегодня можно вслух произнести в любой компании, и никто не станет спорить. Но и задолго до Хаммурапи её наверняка произносили тысячи раз — вожди, старейшины, отцы, — и она ничего не меняла, потому что умирала вместе с тем, кто её говорил. Камень оказался важнее. У слова появилось тело: его нельзя переписать под настроение, под ним есть процедура, судья, свидетель, наказание за нарушение. Ценность справедливости перестала зависеть от того, добрый ли сегодня человек у власти. Именно в этот момент и происходит, как я понимаю, главное превращение: слово становится нормой, норма — учреждением, а учреждение — привычкой целого народа жить по правилу. Камень с законами — не памятник древней жестокости, а первый в истории документ о том, как ценность обрела опору и начала работать без ежедневных уговоров.

Литература подарила мне второй пример того же превращения, и он мне ближе, чем вавилонские стелы. Антон Павлович Чехов, которого принято считать писателем «про настроение», однажды поехал на Сахалин, где в то время была каторга. Можно было написать рассказ — и он остался бы в памяти как прекрасный текст. Но Чехов поступил иначе: он провёл на острове перепись, заполнил тысячи карточек, посчитал, сколько людей живёт в каждой избе, чем они болеют, как питаются, сколько у них детей. Сострадание, которое у большинства из нас так и остаётся прекрасным чувством, он превратил в цифры, в документ, в аргумент, с которым можно идти к чиновнику и к врачу. И это сработало: «Остров Сахалин» оказался не жалобой, а доказательством, на которое потом ссылались, обсуждая реформы. Примерно то же он делал и в обычной жизни: на свои деньги строил школы и больницы, покупал учебники, приглашал учителей, — то есть буквально переводил слова о просвещении в кирпич и в жалованье. Между добрым словом и добрым делом лежит, как выясняется, не пропасть, а скучная работа: посчитать, записать, построить, договориться. И только после этой работы ценность начинает жить собственной жизнью, уже не требуя, чтобы рядом постоянно стоял Чехов.

То же самое я вижу в собственной жизни, и здесь ценность держится не на благородстве, а на довольно скучной процедуре. Когда я перешёл в старшие классы, меня поначалу раздражала мелочность, с которой у нас относятся к оформлению и цитированию: сноски, кавычки, проверка работ на заимствования, обязательная ссылка на источник. Казалось, кому какое дело, если я пересказал чужую мысль своими словами и не сказал, чья она. Но за этой мелочностью стоит вещь очень большая — уважение к чужому труду, то есть обыкновенная честность. Беда в том, что честность нежна и легко уступает лени: правильнее указать автора, но проще промолчать. И тогда на помощь приходит не совесть, а форма: правило, обязательное для всех, система, которая проверяет автоматически, и общее согласие, что иначе у нас не принято. Отдельный человек бывает слаб, а правило держит. Мне понадобилось полгода, чтобы понять простую вещь, которую я теперь повторяю знакомым: институт не делает нас хорошими, но он делает добро удобным, а нарушение — неудобным и заметным. Для большинства людей этого достаточно, чтобы выбрать первое. И самая скучная норма постепенно становится характером: сначала мы ссылаемся на автора, потому что требуют, а потом — потому что иначе противно.

Однако у этого механизма есть и тёмная сторона: он умеет закреплять не только ценность, но и её пустой знак. Я замечаю это там, где средство путают с целью. Школьная оценка задумана как отметка о знаниях, а живёт часто самостоятельной жизнью, и ради неё учат не предмет, а способы его сдать. Учёный, которому велят отчитываться числом статей, начинает считать статьи, а не открытия. Завод, которому важен план, гонит цифру и не думает о том, кому нужен товар. Даже в дружбе договорённость «мы поздравляем друг друга» иногда вырождается в формальный звонок раз в год — обряд остался, смысл ушёл. Получается странная вещь: порядок, созданный, чтобы удержать смысл, со временем начинает его вытеснять. Но вывод из этого, по-моему, вовсе не тот, что институты — зло, от которого надо бежать. Вывод другой: любой порядок нужно время от времени перечитывать, как перечитывают старые законы, и спрашивать себя, ради чего он был затеян. Живым остаётся только тот институт, который помнит свой первый вопрос: чтобы сильный не притеснял слабого.

И всё-таки общий вектор мне видится ясным, и именно он поддерживает меня, когда я читаю новости, от которых опускаются руки. Люди меняются медленно, зато правила меняются гораздо легче — и, меняя их, общество меняет само себя, порой раньше, чем успевает передумать. Отменили крепостное право — и через поколение появились люди, для которых мысль о человеке как о вещи стала уже невозможной. Ввели всеобщее школьное образование — и появилось целое сословие читателей, а вместе с ним и литература, на этих читателей рассчитанная. Сделали пандус у входа в библиотеку — и оказалось, что человеку в коляске есть куда пойти, хотя раньше об этом просто никто не думал. В этом и состоит, как я понимаю, путь от слова к институту: он не требует героизма от каждого, он требует лишь, чтобы кто-то однажды взял на себя скучную работу — написать правило, договориться, построить пандус, — и чтобы остальные согласились, что так теперь принято. Ценность, прошедшая этот путь, перестаёт быть чьей-то личной заслугой и становится общим воздухом, которым дышат даже те, кто никогда не слышал её красивой формулировки.

Остаётся, правда, встречный вопрос: что делать с ценностями, которым до института идти ещё очень далеко, и стоит ли их вообще ждать, пока они до него дойдут. Мне кажется, ждать не нужно и бессмысленно. Ценность, у которой пока нет ни закона, ни процедуры, живёт в поступках конкретных людей, и именно эти поступки прокладывают ей дорогу: кто-то первым отказывается от удобной лжи, кто-то первым уступает место, кто-то первым записывает правило на бумаге. Поначалу это выглядит как личная причуда, потом — как норма, а потом уже никто не помнит, что когда-то было иначе. Так что вывод у меня простой, и он совпадает с тем, о чём я думал с самого начала: слова о добре стоят немного, пока за ними нет дела. Ценность живёт тогда, когда её закрепляют — в правиле, в учреждении, в поступке, в привычке. И начать эту скучную работу может каждый из нас, не дожидаясь, пока её начнёт кто-то другой.

Ответ на этот вопрос у меня получается не теоретический, а самый простой. Ценность, которой далеко до института, живёт не в документах, а в поступках отдельных людей, и живёт она ровно до тех пор, пока кто-то не станет повторять свой поступок достаточно часто, чтобы окружающие перестали считать его странным. Я читал у Харпер Ли, как адвокат Аттикус Финч в городе, где его мнение почти никого не поддерживает, всё равно защищает человека, которого все уже заранее осудили. Он не меняет законы штата и не пишет программ, но его дочь смотрит на него и запоминает, что так — можно. Мне кажется, именно из таких запомнившихся поступков потом и вырастает тот самый общий воздух, о котором шла речь выше: сначала один человек делает, потом десять, потом это становится настолько привычным, что требует уже не мужества, а просто правила. Так что ждать, пока ценность доедет до института, бессмысленно — она едет туда ровно на тех людях, которые её сейчас, при своих малых возможностях, воплощают.

Теперь мне хочется собрать всё сказанное в одно короткое место. Я начал с мысли, что общие идеи становятся основой порядка, и старался показать, как это происходит: через историю, где отмена крепостного права или всеобщее образование меняли не только законы, но и самих людей, и через повседневность, где школьная оценка, научный отчёт или ежегодный звонок другу то хранят смысл, то подменяют его обрядом. Оба ряда примеров вели меня к одному и тому же: ценность жива не тогда, когда её красиво сформулировали, а тогда, когда за неё кто-то взял на себя скучную работу — написать правило, договориться, построить пандус — и когда остальные согласились, что так теперь принято. И значит, вопрос «и что?» звучит для меня не как призыв восхищаться великими словами, а как вопрос о собственном участии: любой порядок, в котором я живу, кем-то когда-то был придуман и кем-то поддерживается сейчас, и никто не мешает мне оказаться в числе тех, кто перечитывает старые законы и задаёт им первый вопрос — чтобы сильный не притеснял слабого.