Культурология

Почему одни общества мы называем культурными, а другие — цивилизованными? И есть ли вообще между этими словами разница? Я задумался об этом, когда готовился писать эссе по культурологии. В учебном пособии О. В. Первушиной и в работе О. Н. Астафьевой я нашёл разные подходы к культуре и цивилизации. Оказалось, что эти понятия не всегда совпадают. Культура — это скорее внутреннее содержание: ценности, традиции, смыслы. Цивилизация — внешняя организация: технологии, порядок, устройство жизни. В современном мире, где конфликты часто объясняют различиями цивилизаций, мне особенно важной кажется концепция американского культуролога Сэмюэля Хантингтона. Я считаю, что культура и цивилизация не одно и то же. Понимание их различий и размышление над теорией Хантингтона помогают объяснить причины современных конфликтов и понять, что они значат для каждого человека.

Сравнивая культуру и цивилизацию, я довольно долго считал, что это просто два слова об одном и том же. Лишь когда я стал читать учебное пособие О. В. Первушиной, я понял, что разница между ними если и не пропасть, то уж точно трещина, которую нельзя не заметить. В пособии культура определяется прежде всего как совокупность материальных и духовных ценностей, созданных человечеством, как способ человеческого бытия и мера самого человека. А цивилизация чаще предстаёт как определённая ступень общественного развития, связанная с разделением труда, городами, государством, письменностью и технологиями. То есть культура отвечает на вопрос «ради чего?» и «как по-человечески?», а цивилизация — на вопрос «насколько организованно?» и «какими средствами?». Грубо говоря, культура — это про смысл, а цивилизация — про форму. Я могу пользоваться лифтом, оплачивать счета приложением и соблюдать правила дорожного движения и при этом быть человеком, который никогда не открывал стихотворный сборник и не задумывался, зачем вообще живёт. И наоборот: деревенская бабушка, которая не знает слова «гаджет», может оказаться культурнее иного горожанина, потому что у неё есть внутренний закон, сострадание и память о своих. Астафьева О. Н. в своём учебном пособии тоже подчёркивает, что цивилизация — это социокультурное образование, технологическая и институциональная сторона жизни, тогда как культура — её содержательное, ценностное ядро. Отсюда и мой вывод: понятия близкие, но не тождественные. Цивилизация без культуры превращается в бездушную машину, а культура без цивилизации — в мечту, которая не умеет себя защитить.

Интересно, что наука так и не договорилась до одного мнения по этому вопросу, и, читая учебники, я увидел две большие традиции. Первая традиция — отождествляющая: у Эдуарда Тайлора в «Первобытной культуре» (1871) культура и цивилизация понимаются как единое целое, как всё то, что создано человеком: знания, верования, искусство, нравственность, законы, обычаи. Льюис Морган в «Древнем обществе» шёл дальше и выстраивал схему: дикость — варварство — цивилизация, где цивилизация оказывалась просто высшей ступенью единого развития. Вторая традиция — противопоставляющая, и она мне ближе. Кант ещё в 1784 году писал, что мы, возможно, цивилизованы в высшей степени, но морально просвещёнными себя считать ещё не вправе: цивилизация — это внешняя вежливость и порядок, а культура — нравственное совершенствование. Освальд Шпенглер в «Закате Европы» пошёл ещё дальше: культура — живой организм, у которого есть детство, зрелость и старость, а цивилизация — её окостенение, старость, когда творчество уступает место механическому повторению. Николай Данилевский в «России и Европе» говорил о культурно-исторических типах, Арнольд Тойнби в «Постижении истории» — о цивилизациях, которые рождаются ответом на вызов и гибнут, когда ответить уже не могут, а Николай Бердяев связывал культуру с личностью и свободой, а цивилизацию — с обезличивающей техникой. Мне кажется, что обе традиции по-своему правы, как правы люди, спорящие, что важнее для дома — фундамент или душа, которая в нём живёт. И именно на этом споре, а не на общем согласии, и выросла самая известная концепция, о которой мне хочется сказать отдельно.

Речь о теории американского культуролога Сэмюэля Хантингтона, которую он впервые изложил в статье 1993 года «Столкновение цивилизаций?» в журнале Foreign Affairs, а затем развернул в книге 1996 года. Суть её проста и оттого тревожна: после окончания холодной войны идеологическое противостояние уступило место противостоянию цивилизационному, и главные линии конфликтов будут проходить не между государствами и не между классами, а между большими культурными общностями, определяемыми прежде всего религией, языком и историей. Хантингтон выделял западную, православную, исламскую, китайскую, индийскую, японскую, латиноамериканскую и африканскую цивилизации, а границы между ними называл «линиями разлома». По его прогнозу, самые острые конфликты конца XX и начала XXI века вспыхнут как раз вдоль этих линий: Балканы, Кавказ, Ближний Восток, отношения Запада и исламского мира. И надо признать, что многие события последних десятилетий — распад Югославии, теракты 11 сентября, войны на Ближнем Востоке — поначалу выглядели как подтверждение его правоты. Но как только я задумываюсь внимательнее, картина усложняется. Фрэнсис Фукуяма утверждал почти обратное: мир движется к единой либеральной модели, а не к распаду на враждебные блоки. Эдвард Саид называл концепцию Хантингтона «столкновением невежества», а индийский экономист Амартия Сен в книге «Идентичность и насилие» справедливо замечал, что человек никогда не сводится к одной лишь цивилизационной принадлежности и что теория Хантингтона рискует стать самоисполняющимся пророчеством: если всем рассказывать, что цивилизации обречены воевать, они в конце концов начнут это делать.

И всё же отмахиваться от Хантингтона я бы не стал, потому что его концепция помогает мне понять кое-что важное о современном мире. Она объясняет, почему конфликты часто идут не за территорию или ресурсы, а «за смысл»: за то, чей образ жизни правильнее, чьи ценности универсальны, кто имеет право говорить от имени человечества. Но у этой же концепции есть слабое место, которое я вижу даже без ссылок на критиков. Если посмотреть на реальность, то самые жестокие конфликты последних десятилетий происходили как раз внутри одной цивилизации, а не между разными: противостояние Ирана и Саудовской Аравии, гражданские войны в странах исламского мира, Brexit и торговые войны внутри Запада. Получается, что цивилизационная принадлежность объясняет далеко не всё. А самое главное — она плохо объясняет конкретного человека. Когда я читаю новости, я вижу людей, а не цивилизации: студента, который просто хотел учиться, женщину, которая просто хотела выйти на работу, ребёнка, который ни в чём не виноват. Человек никогда не выбирал, в какой цивилизации родиться, но он каждый день выбирает, оставаться ли ему человеком — и этот выбор относится уже не к цивилизации, а к культуре. В этом смысле теория Хантингтона полезна не как приговор, а как предупреждение: она показывает, к чему ведёт нас, если мы будем мерить друг друга только цивилизационной меркой.

Поэтому для себя я формулирую итог так. Культура и цивилизация — не синонимы: одна отвечает за смысл и ценности, другая — за порядок и средства. Учёные почти двести лет спорят, кто из них первичен, и этот спор не закончен. Хантингтон поставил этот спор в центр мировой политики и заставил всех задуматься о причинах современных конфликтов, но мне он важен не как повод делить людей на блоки, а как повод спрашивать: а сам я в какой мере живу по культуре, а не только по цивилизации? И если отвечать на этот вопрос честно, становится ясно, что всё простое — уважение, внимание, умение видеть в другом человека — оказывается сложнее и важнее любых теоретических схем.

И тут мне хочется сказать вот что. Когда я начинал разбираться с этой темой, мне казалось, что культурология — предмет про прошлое: про древние обычаи, про учёных с бородами, про споры, которые давно закончились и никого больше не касаются. Но чем дальше я читал, тем яснее понимал, что это предмет про меня сегодняшнего. Ведь каждый мой день — это маленькое соревнование между культурой и цивилизацией. Утром я выбираю, поздороваться с соседом или молча пройти мимо, — это культура. Днём я выбираю, как быстро ответить на сообщение и как удобнее всё организовать, — это уже цивилизация. И от того, что перевесит, зависит не абстрактная судьба человечества, а то, каким человеком я стану.

Учебники Первушиной и Астафьевой дали мне термины и имена, без которых я бы просто не знал, о чём думать. Но главный учебник, как я теперь понимаю, — это сама жизнь, где те же вопросы задаются каждый день и без сносок. Культура не хранится в книгах, она живёт в поступках. Цивилизация не спасает от жестокости, если люди внутри неё перестали видеть друг в друге людей. И Хантингтон, при всей спорности своей теории, оказался прав ровно в одном: линия разлома проходит не только по картам, но и через каждого из нас.

Поэтому заканчиваю я не выводом, а вопросом — может быть, самым честным из всех вопросов, которые у меня получились. Если цивилизация даёт нам средства, а культура — смысл, то что выбираю я, когда эти двое спорят? Ответа «навсегда» тут нет, как нет и правильной формулы. Есть только ежедневный выбор: относиться к другому как к человеку или как к представителю чужого блока. И, наверное, именно в этом маленьком выборе, который каждый из нас делает десятки раз в день, и решается по-настоящему большой вопрос — куда движется наш мир. Хочется верить, что в сторону культуры. Но это, к сожалению, не гарантировано — это только возможно.