Теоретические основы правового государства Оглавление секции 1. Понятие правовое государство в трудах ученых древнего...

«Мы должны быть рабами законов, чтобы стать свободными». Эту фразу приписывают Цицерону, и в ней больше парадокса, чем утешения: как это — добровольно надеть на себя цепи и при этом называть себя свободным? Помню, я долго не мог с ней согласиться, пока не понял простую вещь: речь идёт не о покорности, а о договоре. Люди однажды условились жить по правилам, которые сами же и написали, — и именно в этом согласии, а не в чьей-то милости, рождается свобода. Отсюда и вопрос, вокруг которого построена вся моя работа: может ли государство добровольно ограничить себя правом — и что должно произойти, чтобы это перестало быть красивой фразой из учебника и стало обычной повседневностью?

Правовое государство — понятие, которое легко произнести и трудно объяснить. На первый взгляд всё просто: это государство, где власть подчинена закону, а не наоборот. Но за этой простотой стоит долгая история — от платоновских «Законов» и аристотелевской «Политики», где закон описан как «разум, свободный от страстей», через средневековые споры Фомы Аквинского и Марсилия Падуанского о том, чему подчиняется правитель, к Локку, Монтескьё и Канту, которые сформулировали то, что мы сегодня называем признаками правового государства: права человека, разделение властей, частная собственность, ограниченные и предсказуемые функции государственного аппарата, развитое правовое сознание и самостоятельное гражданское общество. Каждое из этих слов — не украшение, а условие. Убери одно — и вся конструкция теряет опору, как стул без ножки.

Конечно, история знает не так много примеров, где эта формула работала бы в чистом виде. Англия шла к ней столетиями — от Великой хартии вольностей до Билля о правах. США закрепили её в Конституции и в знаменитой системе сдержек и противовесов. Германия прошла через катастрофу Веймара и диктатуру, прежде чем в Основном законе 1949 года записала, что государство существует ради человека, а не человек ради государства. Россия в этом ряду — молодая: лишь в 1993 году Конституция объявила нашу страну правовым государством. Объявила — и как будто отложила задачу на потом, ведь одного текста для этого явно недостаточно.

Поэтому главная мысль, которую я хочу здесь провести и доказать, звучит так: правовое государство — это не звание, полученное раз и навсегда, а постоянное усилие. Оно существует лишь там, где реально защищены права человека, власть действительно разделена, а гражданское общество способно задавать государству неудобные вопросы. Дальше я постараюсь проследить, откуда взялась эта идея, как она воплощалась в разных странах и что мешает ей укорениться в России. А начну с самого понятия — без него не разобраться ни в истории, ни в том, что происходит сейчас.

Историю правового государства можно рассказывать двумя способами: как историю идей и как историю конфликтов. Первый — красивый, второй — честный, и, наверное, правильнее держать в голове оба. Все эти рассуждения Платона о законе как о «разуме, свободном от страстей», средневековые диспуты о том, стоит ли правитель выше права, трактаты Локка и Монтескьё — всё это были попытки осмыслить уже случившееся. Мыслители не выдумывали правовое государство из головы, они описывали то, что люди с трудом, шаг за шагом отвоёвывали у власти. Понять это важно, потому что иначе правовое государство кажется чем-то вроде учебной формулы, которую достаточно выучить, — а на самом деле это результат долгого сопротивления произволу, и ничего вечного в нём нет.

Первым таким опытом принято считать Англию, и это действительно самый показательный пример. В 1215 году бароны заставили короля Иоанна подписать Великую хартию вольностей, где впервые прозвучала мысль, что у короля есть предел: свободного человека нельзя арестовать, лишить имущества или изгнать иначе как по законному приговору. Через несколько столетий, в 1679 году, появился Habeas Corpus Act, а в 1689-м — Билль о правах. Что здесь важно для нашей темы? Важно то, что Англия шла к правовому государству не рывком, а накоплением. Каждый новый документ не отменял предыдущий, а добавлял к нему ещё одну гарантию, и складывалась та самая «почва», на которой потом выросла независимость суда и уважение к прецеденту. Именно поэтому английскую модель часто называют эволюционной: закон переставал быть капризом монарха постепенно, но необратимо.

Совсем иначе выглядит американский путь, потому что там теория и практика совпали почти в один момент. Конституция 1787 года и Билль о правах 1791 года не просто объявили права человека, а создали механизм, который должен был их защищать, — систему сдержек и противовесов. Джеймс Мэдисон в «Федералисте» писал прямо: «Если бы людьми управляли ангелы, не нужно было бы никакого правительства». В этой фразе заключена вся суть: правовое государство строится не на вере в добрую волю правителей, а на расчёте на их слабости. Но есть в этой истории и другое, о чём вспоминают неохотно. Авторы Декларации независимости писали, что все люди созданы равными, и в то же время в стране сохранялось рабство, а Конституция закрепляла компромисс, по которому раб считался тремя пятыми человека. Значит, торжество закона и бесправие могут какое-то время существовать рядом. Этот пример убеждает меня в одном: правовое государство — не столько состояние, сколько процесс, который можно прервать, затормозить или повернуть назад.

Особенно ясно это видно на немецком опыте, который мне кажется самым поучительным. Веймарская конституция 1919 года была одной из самых прогрессивных в мире: она давала широкие права, всеобщее избирательное право, социальные гарантии. А через четырнадцать лет законным, в общем-то, путём к власти пришёл человек, для которого право не значило ничего. Катастрофа заставила послевоенную Германию сформулировать вещи, которые раньше казались сами собой разумеющимися. В Основном законе 1949 года первая же статья гласит: человеческое достоинство неприкосновенно, а обязанность государства — его уважать и защищать. Более того, там появилась так называемая «вечная оговорка»: некоторые принципы нельзя изменить даже конституционным большинством. В этом, по-моему, заключён главный урок для всей темы: правовое государство — это ещё и память. Оно держится не только на разуме, но и на опыте пережитого, поэтому так трудно приживается там, где катастрофы не было или где о ней предпочитают молчать.

Если собрать эти примеры вместе, выстраивается простая мысль. Правовое государство не экспортируется, как товар, и не выдаётся, как диплом. Англия выстрадала его веками, США — через революцию и внутренний раскол, Германия — через катастрофу. Общее у них одно: сначала появлялась сила, заинтересованная в том, чтобы ограничить власть, — бароны, колонисты, разорённое войной общество, — и только потом эту силу осмысляли в книгах. Идея догоняет жизнь, а не наоборот.

Теперь о России, и здесь надо быть честным. Русская мысль о правовом государстве имеет свою традицию: о нём писал ещё Сперанский, о «правомерном государстве» всерьёз рассуждал Борис Чичерин, много говорили юристы начала XX века. Но история распорядилась иначе. Судьба конституционных проектов в России — это почти всегда судьба непрочитанных бумаг: их составляли, обсуждали и откладывали. Лишь в 1993 году Конституция объявила Россию правовым государством — не «стремящимся стать», а именно правовым. И вот здесь кроется главная сложность. В отличие от Англии или Германии, наша модель во многом создавалась сверху, в момент, когда гражданское общество было слабым, экономика ломалась, а доверие к власти и к суду находилось на очень низком уровне. Государство объявило задачу, которую само же должно было решить, — и оказалось и исполнителем, и тем, чью работу нужно проверять.

Именно поэтому разрыв между текстом и реальностью в России так ощутим. По индексу верховенства права, который составляет независимая организация World Justice Project, наша страна находится в нижней половине списка, далеко от стран, о которых шла речь выше. Это не приговор, а диагноз. Он говорит о конкретных вещах, которые каждый может проверить на себе: о независимости суда, о том, защищена ли частная собственность, о том, может ли человек спорить с государством на равных. Разделение властей у нас существует скорее формально, гражданское общество скорее выживает, чем влияет, а правовой нигилизм стал настолько привычным, что о нём говорят пословицами и анекдотами. А если добавить к этому устойчивое ожидание «сильной руки», станет понятно, почему одного закона для правового государства мало.

Всё это возвращает меня к главной мысли. Правовое государство — не звание, которое получают раз и навсегда вместе с текстом конституции, а повседневное усилие, которое совершается или не совершается каждый день. Его держат три вещи: реально защищённые права человека, действительное разделение властей и гражданское общество, способное задавать власти неудобные вопросы и не бояться последствий. Уберите хотя бы одну — и вся конструкция поедет, как стул без ножки. Именно эта простая и одновременно очень сложная мысль становится главным итогом разговора о признаках и истории правового государства. А дальше речь пойдёт о том, что из этого следует на практике: как эти три опоры работают в повседневной жизни и что каждый из нас может сделать, чтобы они не оставались только на бумаге.

И что из этого следует практически? Пожалуй, самое неудобное: правовое государство нельзя получить в подарок — ни от реформатора наверху, ни от Конституции, ни от умных книг, которые я читал. Всё это только условия задачи, а не её решение. Юридический текст задаёт правила игры, но играют в неё живые люди — судьи, чиновники, предприниматели, школьники, их родители. Поэтому вопрос о правовом государстве — это в конечном счёте вопрос не к власти, а к каждому из нас. Пока мы будем ждать, что кто-то придёт и наведёт порядок, никакой порядок не появится: сильная рука нужна как раз тому, кто не готов держать свою судьбу сам.

И тут мой вывод получается честнее, чем мне хотелось бы. Книжный идеал правового государства прост и логичен, а реальная жизнь вязкая, она состоит из компромиссов и мелких случаев, где никто не смотрит и можно поступить по привычке, а не по праву. Именно в этих мелочах всё и решается: уступил место в очереди, промолчал о несправедливости, согласился с «так принято» — и вот уже сам стал тем, кто этот идеал потихоньку подтачивает. Обобщать до «всё решает человек» было бы неверно, но и списывать всё на государство честнее не становится.

Мне кажется, настоящее значение этой работы не в том, чтобы выучить признаки правового государства, а в том, чтобы увидеть его как живой процесс, который постоянно идёт или не идёт. В этом его красота: правовое государство — не памятник, а привычка, которую каждое поколение заводит заново. Может быть, именно это и стоит унести с собой — не уверенность в том, что мы однажды станем правовым государством, а привычку задавать себе простой вопрос: сегодня я поступил как гражданин, которому нужен закон, или как человек, которому он мешает? Отвечать на него каждый раз придётся заново — и, честно говоря, начинать всегда приходится с себя.